Русские сказки Сибири

Со времени первых упоминаний о бытовании русских сказок в Сибири, первых публикаций текстов накопился большой материал, свидетельствующий о бережном отношении сибиряков к классическому сказочному наследию и вместе с тем о его творческом восприятии.

Русская сказка, как и другие жанры фольклора, появилась в Сибири вместе с русскими засельщиками. Она хранила привнесенную традицию, ее героям были присущи традиционные функции, однако в ней появилось и много своеобразия как в форме, так и в содержании.

Своеобразие сибирской сказки обусловлено прежде всего спецификой ее бытования, воздействием на нее определенных социальных и экономических факторов, поэтому можно говорить не только об отдельных элементах, внесенных сибирской традицией в общерусскую сказку, но и о локальной сибирской эпической традиции, о судьбах русской сказки Сибири.

Исследователи и собиратели сказок отмечают интенсивный, сложный и весьма неравномерный процесс затухания русской сказочной традиции, начавшийся еще в XVIII в.¹ Процесс этот характеризуется прежде всего изменениями в репертуаре: из живого бытования почти исчезли сказки волшебно-фантастические, весьма редки сказки о животных и новеллистические, предпочтение отдается в основном сказкам сатирическим и анекдотическим. Разрушается и традиционная поэтика, исчезают общесказочные каноны: трехкратные повторения, типичные речи персонажей, стереотипные переходные фразы и др.

¹ (Пропп В. Я. Морфология сказки. М., 1969, с. 104; Померанцева Э. В. Судьбы русской сказки. М., 1965, с. 23; Она же. О русском фольклоре. М., 1977, с. 64; и др.)

Сказочная традиция Сибири, как и русского Севера, оказалась в более благоприятных условиях, чем традиция других районов страны, поэтому она лучше сохранилась и дошла до наших дней, о чем свидетельствуют проведенные па территории Сибири записи сказок как начала века, так и последних лет.

Одной из особенностей русского сказочного репертуара Сибири следует считать широкое распространение наряду с сатирическими и анекдотическими сказками волшебно-фантастических. Последние высоко ценятся самими сказочниками и слушателями и продолжают бытовать до сих пор, хотя не в такой степени, как, например, в конце прошлого - начале нашего века. В сибирском репертуаре сохранилось большинство сюжетов, в том числе и в древних редакциях и вариантах. При наличии архаических моментов, традиционных эпических черт в сибирских сказках нашли отражение и современные тенденции, связанные с обновлением традиций в фольклоре, с современным бытованием произведении народного творчества.

Поэтическая система в сибирских сказках, как и в общерусской традиции, претерпела существенные изменения, но сказочная обрядность соблюдается в большей мере.

Хорошую сохранность русской сказки можно объяснить силою традиции, которая в свою очередь объясняется спецификой бытования сказки в Сибири. Здесь долгое время существовали социально-бытовые условия, исчезнувшие в других районах страны: работа артелями, охотничий промысел, требующий длительной совместной жизни в лесу охотников, рыбалка. Среди рыбаков, охотников почти всегда находился хороший сказитель, иногда его специально приглашали. "После ужина кто пули льет, кто заряды делает, а он рассказывает,- свидетельствует охотник из Тункинской долины, знаток преданий М. Д. Софьин.- Быть может и охотник плохой, а сказки рассказывает, его берут и поровну делят пай".

Т. А. Селюкова, сравнивая новые записи с материалами В. Г. Богораз-Тана, пишет: "...Приведенное сравнение позволяет заключить, что в этом районе, когда-то оторванном от цивилизации, надолго сохранился старинный репертуар народных песен, но с приходом новой жизни, с расцветом края уходят в прошлое старые обряды, представления, меняется образ жизни, настроения и воззрения людей, все меньше остается в быту особенностей чисто местного характера, меняются и песни. Они все больше вытесняются новыми, а те, что остались в памяти, подверглись значительной трансформации. Почти исчезли былины, по развивается жанр сказки: былины превращаются в сказки, старые сказки пополняются новыми сюжетами, ситуациями. На зимниках, куда надолго уходят охотники, сказки помогают коротать долгие северные ночи"¹.

¹ (Селюкова Т. А. Новые записи произведений устного народного творчества русского нижнеколымского населения (по следам В. Г. Богораза).- В кн.: Историко-этнографпческпй сборник памяти В. Г. Тана-Богораза. Магаданск. кн. изд-во, 1967, с. 6S. (Зап. Чукотск. краевед, музея, вып. 4).)

Охота и охотничий промысел способствовали не только сохранению сказки в Сибири, но и созданию крупных повествовательных полотен. Имеется множество свидетельств и сказочников и слушателей, что среди охотников, рыбаков ценилась сказка длинная, с запутанной фабулой, которая рассказывалась порой несколько вечеров подряд. Охотники спешили в зимовье вечером, чтобы не пропустить продолжения сказки. Отсюда характернейшая особенность местных сказок - многосюжетность, наличие вводных эпизодов, параллельного развития действия.

Редкая сказка строится на одном сюжете: как правило, она вбирает в себя мотивы и образы из других сюжетов, которые по логике событий могут быть использованы в данном контексте. М. К. Азадовский объяснял этот прием в сибирской сказке и тем,

что сказки нередко распространялись бродягами, поселенцами¹. которые были заинтересованы в том, чтобы сказка продолжалась как можно дольше, так как все это время они пользовались приютом хозяев - любителей сказки. Отсюда и черты профессионализма сибирских сказочников.

¹ (В указанной статье Т. А. Селюковой приводится свидетельство известного сказочника из пос. Походск Нижнеколымского района Якутской АССР И. Г. Гуляева, 1901 г. рожд., об источнике его репертуара: "Один из исполнителей - И. Г. Гуляев - как-то заметил, что сказок много слышал от ссыльного старика Мартьянова, а от Г. Ф. Бондырева было известно, что один из ссыльных, Мартьянов, сам имел у себя "книги с разными интересными рассказами", но сам Бондырев никогда не слыхал про Илью Муромца, про других известных богатырей. Думается, что сюжет об Илье Муромце и Святогоре не был широко распространен в этих местах, так как имена богатырей не были знакомы никому, кроме исполнителей этих сказок, зато многие собеседники вспомнили, что слышали когда-то хорошую песню о богатыре Мише Данильевиче, который,"всех один победил".

Интересные сведения о бытовании сказок на севере Якутии оставил С. Боло, собиравший фольклор в 1941 г. Большой интерес представляют биографические сведения об исполнителях, их родословные, а также полный список репертуара сказочников. Материалы хранятся в архиве ЯФ СО АН СССР, ф. 5, оп. 3, ед. хр. 453, инв. № 1040, копии в РО БФ СО АН СССР, № 3315, п. 1 ("Материалы по говору старожилого русского населения Нижне-Колымска"))

Историческая жизнь сказки зависит от действительности; сибирская действительность расширила функцию сказки: сказка здесь не только была духовной пищей, но и давала пропитание сказочнику. Прекрасное знание сказок рассказчиками, их умение сориентироваться в многообразии сюжетов и отобрать нужный материал, удачные импровизации - все это способствовало созданию сложного по сюжетному составу произведения, которое при частом повторении закреплялось и становилось достоянием сибирской традиции. В книге известной сибирской исследовательницы Е. И. Шастиной "Сказки и сказочники Лены-реки" наглядно показано, как соединял в одно повествование несколько сюжетов сказочник Ф. Е. Томшин - "живое олицетворение той самой, типичной ленской сказительской школы", о которой писал еще в начале века М. К. Азадовский. Е. И. Шастина характеризует Ф. Е. Томшина как мастера "не только сложных сплетений и повторов. Так умело затянуть рассказ никто из его знакомых посказителей не может. Не два, а пять дней рассказывал Филипп Егорович одну и ту же сказку"¹.

¹ (Шастина Е. П. Сказки и сказочники Лены-реки. Иркутск, Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1975, с. 31, 33.)

Таким образом, специфика бытования русской сказки в Сибири имела большое значение при формировании локального репертуара, способствуя широкому распространению волшебно-фантастических сюжетов. Особые условия жизни сказки на новом месте оказали влияние и на ее форму, вызвав тенденцию к созданию многосюжетных произведений, к соблюдению сказочной обрядности. В Сибири создалась своеобразная сказительская школа, яркие представители которой бережно сохраняли сибирскую сказочную традицию.

Многие факторы оказали влияние на русскую сказочную традицию Сибири. С первых шагов своей жизни на новом месте русский засельщик оказывался в тесной взаимосвязи с различными народами, народностями и племенами, населявшими Сибирь. Эта взаимосвязь отразилась как на материальной культуре, так и на духовной, в том числе на фольклоре.

Своеобразие русского сибирского населения обусловлено прежде всего смешением пришлых русских с аборигенами. Такое смешение было неизбежным, потому что первые засельщики-мужчины, оседая на местах, нередко брали в жены местных женщин. Впоследствии то же наблюдалось у казаков, присланных для охраны и освоения восточных земель. Крещение же местного населения сделало смешанные браки обычным явлением.

При изучении фольклора русского населения Сибири обращают на себя внимание факты не только сосуществования фольклора разных народностей, но и взаимовлияния, взаимообогащения его. Так, в Тункинской долине, например, нередко такое явление, когда русские сказочники рассказывают бурятские сказки по-русски, а русские сказки - по-бурятски. На севере Якутии записаны русские сказки с такими якутскими особенностями в языке и содержании, что начинаешь сомневаться, от русских ли сделана запись. Это можно объяснить историко-этнографическими особенностями русского населения севера Сибири. Типичным же является творческая переработка иноязычного фольклора, приспособление его к русским традициям. Это еще раз подтверждает справедливость высказывания В. Г. Белинского: "Русский человек, выслушав от татарина сказку, пересказывал ее потом совершенно по-русски, так что она выходила запечатленною русскими понятиями, русскими взглядами на вещи и русскими выражениями"¹.

¹ (Белинский В. Г. Собр. соч., т. V. М., 1956, с. 660.)

Л. Е. Элиасов в книге "Сказки и предания Магая" приводит слова сказителя байкальского острова Ольхон Г. М. Шелковникова о восприятии Магаем, одним из самых ярких представителей сибирской сказительской школы, произведений бурятского фольклора: "Магай говорил мне не один раз, что многие бурятские сказки и предания, если их хорошо пересказать по-русски, то они будут жить у русских так же, как и их собственные предания и сказки. Я старался следовать совету Магая и попробовал это сделать. Так у меня получилось предание. Как раньше буряты омовение справляли..." Знал я многое, потому что среди них вырос и слушал их стариков. Ладно, что язык бурятский знаю, потому и принял от бурят многое и все на русский лад, как Магай учил, переделал".¹

¹ (Сказки и предания Магая. Записи, вступительная статья, комментарии Л. Е. Элиасова. Улан-Удэ, 1968, с. 64. )

Вопрос о взаимосвязи русского и иноязычного фольклора в Сибири был впервые поставлен "областниками", но они пришли к неправильному решению, считая, что взаимодействие культур двух народов приводит к исчезновению одной из них ¹.

¹ (См.: Леонова Т. Г. Традиции русской народной сказки в Сибири (материалы Омской области). Автореф. канд. дис. М., 1956, с. 5.)

Наблюдения над взаимодействием бурятского и русского фольклора позволяют сделать вывод, что близость русских с бурятами, их тесная материальная и духовная связь, обычаи, наконец, художественное творчество наложили отпечаток на репертуар русских сказочников Бурятии, на разработку ими художественных образов и манеру исполнения. "Местный крестьянин, знакомый с бурятской речью,- писал Г. М. Осокин,- не отказывает себе в удовольствии послушать и бурятские сказки, которых у последних довольно. Русские пересказы некоторых сказок положили начало образованию новых, с заимствованными сюжетами и своими добавлениями. В последнее время замечается их довольно много"¹.

¹ (Осокин Г. М. На границе Монголии. Спб., 1906, с. 97.)

У некоторых народов, в частности у бурят, для успеха охоты существовал обычай рассказывать сказки для "хозяина" зверей. Этот обычай описала Б. Косыгина в 1915 г.: "Вечерком на досуге обычно говорят сказки, поют песни, играют на балалайках и самодельных скрипках со струнами, скрученными из конского волоса или тонких кишок овцы. Все эти забавы считаются необходимыми для того, чтобы хангай (хозяин леса) дал больше белки и соболя"¹. Автор отмечает, что русские переняли обычай бурят и делают то же самое с небольшими изменениями. В 1970 г. тункинский охотник М. Д. Софьин рассказал нам, что еще в 20 - 30-е годы русские Тункинской долины на охоте обращались к хангаю с просьбой, которая произносилась по-бурятски и носила порой высокохудожественную форму обращения. "Баян сагаан Хангаэ. Бариит манаэ ургэл.

¹ (Косыгина Б. Обычай тункинских бурят при отправлении на охоту,- "Живая старина", 1915, № 1-2, с. 24.)

Багашье, ахэшье hаань..."¹ - так начиналась просьба. Далее говорилось о цели приезда. Так, связанный с верованиями обычай некоторых сибирских народов усилил традицию русских рассказывать сказки на охоте. Кроме того, национальный фольклор в какой-то мере пополнил русский репертуар, привнес в русскую сказку штрихи, свойственные национальному фольклору.

¹ ("Богатый белый хозяин, прими наши жертвы, большие и маленькие".)

В сказке В. А. Палкина "Русая Руса, тридцати братьев сестра" Г. Н. Потанин отметил интересную подробность. Неугомон-царевич увозит Русу от Кащея. Чтобы посмотреть, далеко ли уехал Неугомон-царевич, Кащей просит поднять ему веки: "Семерые дети, возьмите семерые вилы и поднимите мои веки". Г. Н. Потанин связывает эту подробность с персонажами тибетского эпоса "Гэсэр": сам Гэсэр и один из его богатырей имели такие же веки¹.

¹ ("Записки Красноярского подотдела ВСОРГО", 1902, т. 3, вып. 1, с. 2. Вполне вероятно, что эта деталь - отражение забытого славянами древнего образа; этот же образ использован Н. В. Гоголем.)

В заметках В. Д. Кудрявцева к минусинским сказкам говорится о влиянии хакасского фольклора на сказки А. А. Гордеева; например, превращение собаки в женщину, путешествие во сне за богатством отца, превращение мальчиков в реки (Казыр, Амыл) - мотивы хакасских сказаний^*.

¹ (Сказки из разных мест Сибири. Иркутск, 1928, с. 4.)

Интересные замечания о влиянии национального фольклора на сибирскую русскую сказку сделал А. А. Макаренко. Во "Введении" к публикации им сказок Е. М. Кокорина (Чимы) он обращает внимание на сказку "Два парня" из "Верхоярского сборника" И. Худякова, указывая на детали, в которых "чувствуется примесь народного эпоса якутского или какого-либо иного племени Якутской области". Из сказок Чимы он приводит пример, характеризующий влияние тунгусского фольклора на сказку "Иван Кобыльников сын": "Убежав от старика и старухи, вознамерившихся убить ее для своего питания, кобыла "нашла на полянку". Видит - лабаз. На этом лабазу тунгус слабажен помершой". Кобыла гостала с лабаза мертвеца, погрызла коленко право". Стала, "бережа", а потом родила сына и дала ему имя Иван Кобыльников сын. Здесь уже слышится отзвук первобытного верования в совершение чуда в зависимости от соприкосновении с телом или какой-нибудь вещью умершего, особливо если мертвец вдобавок был при жизни шаманом. Что-нибудь в этом роде ангарцы могли слышать от ангарских же тунгусов. Кто-то из них вдохновился подобным поверьем, изложил его образно и ввел как занимательный, начин" в готовую форму русской сказки. Благодаря тому же соприкосновению с тунгусом помершим" сама кобыла, кроме знаменательного плода, получила вещую силу"¹.

¹ (Макаренко А. А. Две сказки русского населения Енисейской губернии.- "Живая старина", отделение этнографии, 1912, с. 355, 356.)

Сибирская сказочная традиция внесла изменения в обрисовку образов героев сказки. Отсутствие в Сибири крепостного права нашло отражение в содержании сказок: вместо барина в сказке выступают царица, купчиха, попадья, вместо помещика - богатый приискатель, купец; ловкий солдат, которому "сам черт не брат", заменен поселенцем, бродягой. Вообще в сибирской сказке нет ярко выраженных социальных типов, здесь не ощущается резкого деления на классы.

Сибирский колорит сказался не только во введении в сказку типичных для Сибири образов, но и в обрисовке традиционных сказочных персонажей благодаря внесению отдельных ярких черт и деталей в характеристику героев, усилению некоторых старых мотивов или их ослаблению, появлению новых функций действующих лиц. Герои приобретают местные черты. Трудные климатические условия закалили сибиряка, относительная хозяйственная и административная свобода сделали его характер более независимым. Это не раз отмечалось путешественниками, бытописателями, этнографами прошлого. Черты характера, выработанные в силу создавшихся исторических и климатических условий, нашли отражение в фольклоре, в том числе в обрисовке образа героя. Он побеждает не только благодаря волшебству, но главным образом благодаря своим личным качествам: смелости, ловкости, смекалке. Сохраняя традиционный контур сказочного персонажа, сибирская сказка вносит в характеристику героя черты местного охотника. Так, в образе Ивана-царевича усилены интонации, говорящие о силе, смекалке героя. Трансформирован в большинстве случаев и образ иронического героя Ивана-дурака. В сибирских сказках, как правило, от него не ждут подвигов, потому что он молод, но ему с самого начала не отказано в уме. Сообразительность, которую он проявляет, совершая подвиги, предполагает не столько удачливость его, сколько присутствие ума.

В волшебных сказках нередко встречаются детали, характерные для охотничьего промысла. Здесь можно встретить описание различных зверей, их повадок, охотничьих снастей. Объясняется это, в частности, и тем, что сказочники в своем большинстве были охотниками.

Охотником был и сказочник Черемховского района П. А. Петренко, поэтому его герои, как правило, охотники: охотник Еруслан Лазаревич; ездит на охоту царь - Огненный щит, пламенное копье. В сказке "Еруслан Лазаревич" действие приурочено к Черному морю, но отдельные детали выдают знакомую сибирскую обстановку: "Теперь, значит, пошел он в бор охотиться, теперь вышел на дорогу, видит - трактовая дорога большая и задумался: "Кто же мог по ней ездить? Широкая дорога, разбита, пыльная""¹.

¹ (Гуревич А. Русские сказки Восточной Сибири. Иркутск, ОГИЗ, 1939, с. 141-142.)

Охотничьими впечатлениями навеян образ героя у тункинских сказочников Д. С. Асламова, А. А. Шелиховой, И. И. Сороковикова (брата Магая). В сказке "Иван-охотник" А. А. Шелихова прямо подчеркивает основной промысел Тункинской долины: "Стал народ за ем преследовать, где и че Иван берет, стали у его хорошие лошади, хороша изба, на свою занятию, на охоту, не ходит, где и че берет"¹. Все побывальщины И. И. Сороковикова, касающиеся тайги, охотников, охоты (встреча в тайге с медведем, охота на белку, рассказы о случаях на охоте), легко отделить от сказки: в них много достоверного, правдоподобного, но не меньше и вымысла, фантазии.

¹ (ГБЛ. Архив М. К. Азадовского, ф. 542, ед. хр. 231, тетр. 4.)

Своеобразно разработан в сказках образ женщины. В Сибири па первых порах было очень мало женщин. Нами, например, в 1969 г. записаны в Амурской области воспоминания о тех временах, когда из-за малого числа женщин приходилось невесту покупать родителям жениха. Известна челобитная, в которой излагается просьба прислать женщин¹. Поэтому женщина в Сибири была более независима, чем в Европейской части России. Это отразилось и в сказке. Кроме того, на разработку женского образа в ряде случаев оказали влияние сказки других национальностей, сохранивших отголоски матриархата. Наиболее яркие женские образы разработаны в сказках Н. О. Винокуровой.

¹ (См.: Фирсов II. II. Чтение по истории Сибири, вып. 1. М., 1920, с. 57.)

В сказке Чимы "Иван Кобыльников сын" героиня вопреки традиционному развертыванию известного сюжета не сдается под угрозами мнимых "героев", а терпит невыносимые лишения, оставаясь верной своему мужу. Очень трогательна картина свидания героини с мужем. М. К. Азадовский отметил, что ее можно отнести к лучшим страницам русской сказочной поэзии¹. В этой же сказке с большой глубиной выражена идея материнства.

¹ (Азадовский М. К. Русская сказка. Избранные мастера, т. 1. Д., 1932, с. 222.)

При описании внешности героини, которая обычно характеризуется эпическими формулами и постоянными эпитетами, нередко явственно проступает местный взгляд на женскую красоту. Например, в сказке Магая "Жар-птица и царь Ирод": "Ударились о землю и стали девицами, каких никто никогда не видел,- ни в сказке сказать, ни пером описать. Глаза черные, щеки алые, косы до пят, ручки белые, ну, словом, писаные красавицы, одна другой красивее"¹.

¹ (Сказки и предания Магая, с. 90.)

Герой действует в знакомой сказочнику и окружающим обстановке. Молодой охотник живет у таинственного старика за каменной стеной. Вот он открывает дверь в стене, выходит на волю - и перед слушателями знакомый таежный пейзаж. Иван купеческий сын, желая заняться своим "прежним ремеслом"- охотой, просит старушку: "Приготовь мне, бабушка, котомочку, я займусь опять прежним ремеслом... Взял Иван купеческий сын котомочку и старую заржавленную винтовочку и пошел он в лес охотиться"¹.

¹ (Там же, с. 96.)

Путешествие, бродяжничанье - обычное занятие героев сибирских сказок. Иван купеческий сын "пришел на базар, купил котомочку сухарей, котелок, повареночку, все это привязал к котомочке и пошел в лес. Давай ходить по лесу"¹ (сказка Магая "Чудесная винтовка"). В сказке "Жар-птица и царь Ирод" героя собирают в дорогу: "Напекли ему разных подорожников, полный куль пельменей да пирожков наклали, сухарей насушили, на всякий случай арушень дали, и отправился он в дорогу дальнюю"². На эту черту сибирского колорита указывал Л. В. Гуревич в творчестве Н. Н. Мурашева, П. А. Петренко, П. Г. Кибирева³.

¹ (Там же, с. 88.)

² (Там же, с. 226.)

³ (Русские сказки Восточной Сибири, с. 9, 10.)

"Бродяжья стихия,- указывал М. К. Азадовский,- сказывается в сибирских сказках (особенно в ленских и забайкальских) большим количеством скитальческих мотивов. Сплошь и рядом в различных трудных случаях жизни, когда приходится спасаться от несправедливого гонения, герои уходят в лес, "тайгу", бродяжить или "странствовать"¹. Позднее эти наблюдения в отношение ленских сказок были подтверждены и углублены Е. И. Шастиной, которая впервые в сказковедении поставила вопрос об особой социально-биографической типичности, "вообще характерной для определенной части сибирского и, в частности, ленского населения начала столетия, вынужденного жить бродяжничеством, добывать пропитание какими-либо случайными способами"².

¹ (Азадовский М. К. Сказки Верхнеленского края. - "Сибирская живая старина", 1924, вып. 2, с. XV - XVI.)

² (Шастина Е. И. Сказки и сказочники Лены-реки, с. 37.)

В сибирских сказках реалистически описываются трудности пути. Сложно приходится бродягам в условиях сибирской тайги.

С мотивом скитальчества связан мотив приюта прохожего. "Вышел Иван купеческий сын в одну деревню, деревня была ему незнакомая. Он попросился у одной старушки ночевать. Вечером он со старушкой досидел допоздна. Он рассказал ей свое похождение, она тоже рассказала про свою молодость как она жила, и случайно рассказала ему про государство,- не то сказка, не то быль,- что есть у царя дочка неописанной красоты"¹. Это типичная для Сибири картина ночевки в чужой деревне, ночные разговоры с хозяйкой. И далее, очутившись в царстве красавицы, герой опять стал искать приют: "Пошел по улице и думал, где бы в таком укромном месте устроиться на квартирке. Он нашел одинокую старушку и стал проситься на квартиру. Она его пустила"².

¹ (Сказки и предания Магая, с. 89.)

² (Там же, с. 90.)

Местный колорит в сибирских сказках сказался и на передаче пейзажа. Обычно в сказке пейзаж, как правило, отвлеченный, нереальный, застывший (крутая гора, дремучий лес, синее море, непроходимые болота). В сибирских сказках довольно часто дается яркая картина местной природы, одним из характернейших элементов которой является тайга. Герои любят тайгу, охотятся в тайге, блуждают по тайге. Тайга спасает их в критические минуты, тайга становится местом действия.

Мотив попадания героя в дремучий лес - тайгу имеет древние корни. Восходит он, как отмечает В. Я. Пропп, к обряду инициации. "Герой сказки, будь то царевич или изгнанная падчерица, или беглый солдат, неизменно оказывается в лесу. Именно здесь начинаются его приключения. Этот лес никогда ближе не описывается. Он дремучий, темный, таинственный, несколько условный, не вполне правдоподобный". И далее: "Сказочный лес, с одной стороны, отражает воспоминание о лесе как о месте, где производился обряд, с другой стороны,- как о входе в царство мертвых. Оба представления тесно связаны друг с другом"¹.

¹ (См.: Пропп В. Я. Исторические корни волшебных сказок. Л., 1946, с. 44, 46.)

Тайга в сибирских сказках чаще всего - конкретное место действия, а не граница, отделяющая иной мир. Описание конкретизировалось, приобрело реальные черты, отразившие локальный элемент.

Воздействие лесного быта проявилось, в частности, в том, что избушка в сибирских скачках утратила свой зооморфный вид, связанный с обрядом инициации. Традиционный быт сибирского крестьянства оказал влияние на первоначальный образ. В Сибири пашня, пастбище, сенокос находились, как правило, далеко за пределами деревни. На пастбищах строились для пастухов избушки (заимки), а в тайге - зимовья, где охотники могли жить зимой. Поэтому-то в сибирских сказках вместо избушки на курьих ножках встречается чаще всего лесная обыкновенная избушка. Герой разыскивает царя Ирода: "День прошел, второй кончился. Видит, на краю леска домик стоит и бабка около ворот сидит, семечки лущит, на него поглядывает"¹. В сказке баргузинского сказочника В. И. Плеханова о Бове-королевиче царь посылает Бову на заимку, где он должен пасти скот². У Антона Чирошника в сказке "Марья-царевна": "Была весна, пришлось безводной местностью идти, задолила его жажда, до того жажда - пересохло в роте. Хоть бы где заимочка, воды бы разжиться"³.

¹ (Сказки и предания Магая, с. 227.)

² (Гуревич А., Элиасов Л. Е. Старый фольклор П